Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Книги (список заголовков)
18:17 

"Маленькая жизнь". Ханья Янагихара

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©


"Маленькая жизнь" стала самой противоречивой из всех прочитанных в прошлом году книг. И самой цепляющей, чего уж там. Если честно, я и сейчас всё ещё у неё на крючке и соскочу вряд ли. Во всяком случае не в скором времени. При этом с чистой совестью могу сказать — книга мне не понравилась. От первой и до последней строчки — не понравилась. Вымотала, да, высушила, ещё бы, на куски раскромсала, на ленты изрезала, располосовала от макушки до пяток и оставила, словно так и было. Но чтобы понравиться, это нет. Не с этой историей.

Хотя начиналось всё вполне безвинно. И так, как я люблю. Четверо парней, Нью-Йорк, студенческая дружба, инаковость главных героев, тайна у одного из них, кристальная чистота отношений, разговоры... Предчувствие приключения на 700 с чем-то страниц. Ожидание четырех полноценных историй, к концу сплетающихся в одну. Но Янагихара не об этом. И ребята эти вчетвером ей не нужны. Точнее ей нужен один из них, а остальные — на уровне массовки. Чтобы оттенить, раскрыть, показать главного — единственного, неповторимого и совершенно невыносимого Джуда. И не потому что историю его детства вынести невозможно, а потому что самого его — ни полюбить, ни вынести, ни принять. Хотя ребята как раз этим весь роман и занимаются — любят, принимают, выносят. И живут под ужасающим своим неприкрытым эгоизмом гнётом Джудовой личности. Без скидок на прошлое, Джуд — эгоистичен, жесток, бессердечен и отвратителен, местами до тошноты. Если нужен живой пример неспособности любить, неумения дружить, понимать, бороться, защищать близких, жить в конце концов — это Джуд. Джуд, столкнувшийся в детстве с абсолютным злом. Джуд, ставший в прошлом эпицентром ядерного взрыва, остаточные волны которого захлестнули в будущем и его самого, и всех, связанных с ним людей. Ни в чем не виноватых, но потенциально виновных уже потому, что с ними ничего подобного не произошло. Тех, кого на протяжении 700 с чем-то страниц и всей своей жизни Джуд будет мучить, раз за разом опровергая идею о том, что возведенное в абсолютную степень добро способно победить любое зло, в какую степень последнее ни возводи. Янагихара пишет вовсе не добрую сказку со счастливым концом. Янагихара пишет большую злую историю об одной маленькой жизни. О том, как одна маленькая жизнь может перевернуть несколько других жизней, а в случае с лучшим другом Джуда Виллемом и подменить собой жизнь другого человека. Поглотить. Навязать чувство вины и ответственности. Связать по рукам и ногам.

И чтобы рассказать об этом — о страшной детской травме, последствия которой ничем не исправить, Янагихаре не нужны ни антураж, ни время, ни пространство. Для её большого эксперимента хватает других составляющих. Поэтому в "Маленькой" жизни и не взрываются небоскрёбы Торгового центра, не выпускаются новые айфоны, не идут войны на Ближнем Востоке. Пространство "Маленькой жизни" огромно и самодостаточно само по себе. И границы его простираются внутрь, а не наружу. Вглубь, а не вширь. Пространство "Маленькой жизни" — это душа. То самое поле, на котором Бог борется с Дьяволом и не может победить. Выжженная земля, бесплодная пустошь, сухой песок. И ступив однажды на это поле, придется пройти его до конца. Причем в одиночестве.

Поэтому роман и цепляет — каждого. И для каждого же поворачивается чем-то своим. Янагихара умеет говорить с каждым своим читателем одними и теми же словами об абсолютно разных вещах. Её можно назвать талантливым манипулятором. И искусным ловцом человеческих душ. По сути, это одно и то же. Разница лишь в том, с какого угла смотреть.

@темы: книги, попытка осмысления

17:40 

Книжные итоги года. Часть 1. Романы

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
Год был напряженным и насыщенным событиями. Читать я успевала, писать о прочитанном — практически нет. Поэтому начну подводить итоги и заодно рассказывать о том, до чего раньше руки не дошли. Начну с пяти лучших романов. В порядке наиболее сильного внутреннего отклика.



"Калейдоскоп". Сергей Кузнецов

В этом году "Калейдоскоп" Кузнецова попал в длинные списки многих литературных премий. Я искренне желала ему "Большую книгу", но не срослось. Хуже роман от этого не стал, и я по-прежнему советую прочитать его всем, кому интересен ХХ век в интерпретации русской интеллигенции.

Роман состоит из 32 новелл, связанных друг с другом по принципу детской игрушки — калейдоскопа. В котором, при каждом повороте, стеклышки задевают друг друга, друг на друга накладываются и каждый раз создают новый узор. Сквозного сюжета нет, его заменяет "весь расширенный ХХ век", с середины 80-х годов XIX-го до нулевых годов XXI-го. Он, собственно, и есть главный герой произведения. Остальные герои путешествуют из одной новеллы в другую, где-то становясь основными персонажами, где-то статистами, а где-то — чьими-то воспоминаниями, лицами на карточках в альбомах или упоминаниями в газетных статьях. Их очень много, но, что интересно, запоминаются все, а к середине книги в них и вовсе перестаешь путаться. Тут главное — одолеть начало, пережить первые 100-200 страниц, и тогда вселенная Кузнецова закрутит так, что отрываться от неё не захочется.

Все 32 новеллы, из которых и состоит "Калейдоскоп", о нас и нашем месте в Истории. О трагедиях, что случаются с нами, о наших непростых отношениях с нашей непростой страной и друг с другом, о бегстве и возвращении, об эмиграции внутренней и внешней, о Боге, которого нет и который всегда рядом, о смерти и о любви. Последней, как сказал один из героев Кузнецова, никогда не бывает много и испортить ею ничего нельзя. Это и есть самая большая правда романа. Больше той, что все мы — лишь расходные материалы в руках неумолимого времени. Что нас легко можно заменить одного на другого, потому что "не так уж и много в нас свободы воли и всего такого прочего". Жить с этим знанием было бы невыносимо, если бы не любовь. Не зря же в героев Кузнецова, во всех этих запутавшихся и потерявшихся мальчиков и девочек, мужчин и женщин, влюбляешься. И в каждом, даже в распоследнем плуте и пройдохе, видишь что-то хорошее. Как и сам автор. Который тоже их всех любит. Безусловной любовью. Не за что-то, а потому что.

Из текста: "Приходит время мира — все говорят про конец истории. Приходит время лжи и предательства — все включают пропаганду и дают показания на друзей. Приходит время войны — все несутся расширять свои границы, а кто не успел первым — воюет на своей территории. И никакой железный занавес никого не спасает — ведь время лжи или войны приходит одновременно на всей земле".

"Вот это и придёт после нашего конца истории. Афганцы. Иранцы. Арабы. Для них Бог не умирал, они от больших нарративов не отказывались. Они готовы сражаться с коммунистами в Афганистане и взрывать дискотеки в Берлине".

"Ни одно решение не окончательно. Ни одно прощание не должно быть навек".

"И пусть вращается прекрасный мир". Колум Маккэнн

Летом 1974 года, в начале августа, уличный канатоходец Филипп Пети устроил для жителей Нью-Йорка незабываемое шоу — 45-минутную прогулку на натянутом между Северной и Южной башнями канате. Фантастический поступок, дерзкий, как вызов, брошенный всему миру разом. Заставивший замереть, остановиться и на мгновение оторваться от земли тех, кто был внизу. Перечёркнутое канатом небо и человек в объятиях первозданной синевы. Отчаянный безумец, чья история стоит тысячи других историй — и не может перечеркнуть ни одну из них. Мир затаил дыхание, выдохнул и помчался дальше.

И вот уже где-то на шоссе антикварный "понтиак-ландау" 1927-го года врезается в бампер старенького ленивого фургона. Женщина в платье цвета морской волны несётся по лестнице вниз с запоздалым "прости" на губах. Из чьих-то рук вырывают сумку, самое ценное в которой — фотография погибших на войне мальчиков. Липкий от крови пол. Оранжево-серые улицы Бронкса. Домик из красного дерева в зарослях камышей. Дождь, смывающий краску с забытых во дворе холстов. Две маленьких девочки, не дождавшиеся ужина, потому что мама не пришла домой. Жизнь и смерть — неразлучные сёстры-близнецы, как всегда, рука об руку.

Сильнейшее впечатление этого года. Одна из тех книг, которые я бы хотела написать сама. Сюжет строится на переплетении нескольких историй. Герои — из разных социальных слоев, со своими бедами, путями и перепутьями. На начало романо друг с другом их не объединяет ничего, кроме канатоходца, балансирующего на краю неба, о котором все они узнают в один и тот же судьбоносный день. В конце романа все так или иначе пересеклись друг с другом, все друг на друга повлияли.

Обаяние романа Маккэнна кроется прежде всего в бережном отношении к человеку. В сопричастности и в сочувствии. Поэтому страшные по сути истории читаются и переживаются не как нечто ужасное и непоправимое, а наоборот — в самой тёмной из них чувствуется присутствие света. Надежды. И веры в то, что ещё чуть-чуть — и жизнь станет немножечко лучше. Часы. Вентилятор. Монотонный шелест города. Мир вращается.

Из текста: "Дальние города для того и устроены, чтоб человек знал, откуда он. Уезжая, мы тащим родину с собой. Порой это ощущается острее именно из-за отъезда".

"В жизни иногда встречаешь больше красоты, чем человек в силах вынести, — и это единственное, о чем стоит плакать".

"Моя рыба будет жить". Рут Озеки

Роман канадки японского происхождения Рут Озеки "Моя рыба будет жить" получил "Букера" 2013 года, нашу "Ясную поляну" и мою личную премию — "Книга, которую стоит прочитать моему ребенку".

В центре повествования две героини — японская девочка Нао, которая ведет дневник в блокноте под обложкой "В поисках утраченного времени" Марселя Пруста, и переживающая творческий кризис писательница Рут, которая этот дневник читает, а в итоге становится и его соавтором. У Нао куча проблем и большая беда. Она выросла в Америке, была любимой дочерью компьютерного гения из Силиконовой долины, но из-за того, что гений оказался невостребованным, вынужденно вернулась в Токио. В родном городе родителей Нао не рады. В школе она становится идзимэ — одноклассники талантливо и изощренно над ней издеваются, отец впадает в депрессию и грезит о самоубийстве, мать с головой уходит в добывание денег для семьи. Единственной отдушиной Нао становится прабабушка Дзико, 104-летняя буддийская монахиня, живущая в храме на вершине горы. О ней Нао и пытается писать между рассказами о своей несчастливой участи и о собственных планах на добровольный уход о жизни.

Почему я считаю, что книгу, где над героиней изощренно издеваются, а сама героиня мечтает покончить с собой, стоит читать моей дочери? Потому что это та самая литература, которая полезна подростку по той простой причине, что в ней есть конкретный опыт переживания общих подростковых проблем. Как послание о том, что беды случаются не только с тобой, они у многих и они похожи, но переживать их можно по-разному. Кто-то бросается вниз с крыши многоэтажки, а кто-то борется до конца и побеждает — как Нао. И ещё потому, что книга Рут Озеки о мире, в котором мы живём, и множестве миров, с которыми пересекаемся. О способности выйти за пределы и вернуться в нужное время и место. Об умении находить потерянное и дарить найденное. О тысяче возможностей уйти и лишь одной — остаться. О квантовой физике наконец и запертом в ящике коте Шрёдингера. Обо всём, что тревожит нас, держит и, слава богам, не отпускает.

Из текста: "Во Вселенной всё постоянно меняется, и ничто не остаётся прежним, и мы должны понимать, насколько быстро течёт время, если хотим пробудиться и по-настоящему прожить свои жизни".

"Литература притягивает меня еще сильнее, чем раньше; не столько отдельные работы, сколько сама идея литературы - героизм и благородство человеческой воли, желание творить красоту из собственного сознания".

"Бог мелочей". Рой Арундати

Абсолютное открытие этого года. Потому что я в принципе мало знакома с индийской литературой, а роман Арундати лежал в моей читалке неизвестно сколько лет и читать мне его совсем не хотелось. Между тем "Бог мелочей" — единственная книга Арундати на данный момент. Рой писала ее четыре года, в 97-м получила за нее "Букер", мировую известность и после долгое время молчала. Снова заговорили о писательнице в этом году, потому что в следующем выходит её второй роман "Министерство наивысшего счастье". На волне чужого ожидания я и взялась за "Бога мелочей".

Роман оказался настоящей душедробительной книгой, в муку перемалывающей скрепы, соединяющие с окружающим миром. Страшнее всего читать его почему-то было в метро. Отрываешь глаза от страницы — а вокруг они, люди. И каждый способен уничтожить тебя одним касанием. Если захочет. Хотя, казалось бы...

Действие романа Арундати происходит в штате Керала южной Индии. Повествование строится по принципу взгляда в прошлое (60-е годы) из настоящего (80-е годы).

Главная героиня Амму возвращается под родительский кров после развода с мужем. С ней двое близнецов — Эста и Рахель. Вернувшись домой Амму попадает в подзабытый уже безжалостный мир кастовых разграничений, жестокого и высокомерного отношения к женщинам, чья семейная жизнь не удалась, и невольно становится героиней душераздирающей любовной истории, разрушительницей чужой и своей жизни и виновницей одного загубленного близнецового детства. И не только детства, впрочем, — потому что из детства, как известно, вырастает большинство всех недетских бед.

Позже, выросшие близнецы Эста и Рахель встречаются в опустевшем уже доме, где правит балом личный злой гений всей когда-то большой семьи, их прабабка Крошка-кочамма. Из наступившего теперь они смотрят в прошедшее тогда. Им невыносимо, мучительно, изнуряюще больно. Кажется, в них болит всё, весь мир болит в них, или они болят во всём мире, и потому он такой — душный, грязный, тесный, безжалостный и нездоровый.

Собственно, об этом всеобщем "нездоровье" мира и пишет Арундати. Всеобщем, потому что дело не в Индии, с её бесчеловечным устройством социальной жизни. Дело в людях и в том, что они могут сотворить друг с другом. В хрупкости человеческой души и тела, в беспомощности одного перед многими, в детской слабости, неспособной противостоять взрослой похоти и жестокосердию, в обычной человеческой смертности.

Очень страшная история, рассказанная изящно и даже изысканно. Столь изящно и изысканно, что в конце только и остаётся, что материться. Трёхэтажным русским матом. С чувством, с толком, с расстановкой.

Из текста: "Иные поступки сами в себе содержат наказание. Как спальни со встроенными шкафами. Им всем, и довольно скоро, предстояло узнать о наказаниях кое-что новое. Что они бывают разных размеров. Иные такие необъятные, что похожи на шкафы со встроенными спальнями. В них можно провести всю жизнь, бродя по темным полкам".

"Поправки". Джонатан Франзен

Почти на тысяче страниц плотного, густого текста Франзен размышляет о трагических перипетиях человеческого бытия, о пути, которым мы идём, и о финале, который, сколь разветвлённым не был бы сад наших тропок, для всех и всегда один. Он говорит о любви, но помнит и о предательстве; рассказывает о людях, связанных прочными узами родства и близости, а сам имеет в виду чужаков, непримиримых и воинственных по отношению друг к другу; пишет о жизни, но в уме держит формулу смерти. В основе его романа лежит не ряд следующих друг за другом событий, а сама судьба, которая, как известно, слепа, но разит без единого промаха. Под её прицелом — среднестатистическая семья Ламбертов: стареющие супруги и их взрослые дети, в которых и не разглядишь сразу общие корни, потому что корни здесь — именно то, что подросшие Ламберты тщательно прячут и маскируют. Не только от других, но и от себя в первую очередь.

Так, Гари — старший сын Ламбертов, отец, муж и по совместительству подкаблучник, страдает от маниакального чувства, что жена и трое сыновей плетут против него заговор. Он день за днём вынужден мириться со своим положением, только бы не повторять в себе образ отца-тирана. Средний сын Ламбертов — Чип назло отцу, посвятившему свою жизнь естественным наукам и применению знаний на практике, занимается изучением культурологии, а впоследствии и прожиганием собственного таланта. Младшая дочь Дениз изо всех сил сопротивляется давлению матери и её обывательскому взгляду на вещи. При этом она делает всё, чтобы окончательно запутаться не только в своих планах и желаниях, но и в собственной сексуальности. Все трое — Ламберты, всем троим по сюжету романа придётся собраться за рождественским столом, посмотреть в глаза друг другу и родителям. Которые, кстати, тоже далеко не в порядке. Альфред — глава семейства, постепенно впадает в слабоумие. Его жена Инид, всю жизнь терпевшая тиранию мужа, замещает гнев придуманными ритуалами и предпочитает не открывать глаз до тех пор пока... Пока не случится это самое, тысячу раз не к месту и не ко времени пришедшее Рождество. Встреча, необходимая для всех пятерых вместе и для каждого в отдельности.

"Поправки" воссоздают картину американской действительности конца 90-х: детально прорисовывают мир, стоящий на пороге катастрофы, предчувствие которой уже носится в воздухе и нет-нет да и сбивает с толку лишённых дара предвидения обывателей. Это как ожидание беды — знаешь, что нагрянет, да не поймёшь — откуда. При этом самое главное здесь то, что, казалось бы, до мозга костей американский роман, легко и непринуждённо перешагнул через океан и стал романом общечеловеческим. Пусть прописанные в книге реалии уже отошли в прошлое и стали достоянием истории, человеческие проблемы никуда не делись. Потому что все мы — немножко Ламберты. И всем нам не помешало бы последнее Рождество.

Из текста: "Тот, кто слишком долго сидит над тарелкой – потому что наказали, или из упрямства, или от нечего делать, – уже никогда не выйдет из-за стола. Некая часть души останется там на всю жизнь. Время движется у тебя на глазах, оболочка сорвана, прямой и слишком продолжительный контакт навеки обжигает нервы, как солнечные лучи – сетчатку глаз.
Слишком глубокое знакомство с любой изнанкой вредоносно. От него не отделаешься".

@темы: списки, попытка осмысления, книги, итоги года

22:45 

"Рожденный туманом. Книга 1. Пепел и сталь". Брендон Сандерсон

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
Если вы любите фэнтези, но ещё не читали Брендона Сандерсона, не теряйте времени даром — у его романов есть все шансы удобно расположиться на ваших книжных полках. Тем более сейчас, когда книги Сандерсона снова можно купить в магазинах. В новых изданиях.

О революции изнутри

@темы: книги, попытка осмысления

22:10 

Магия "Сложенного веера", или Зачем я читаю странные книги

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
В самом начале зимы 2013-го, когда я всё ещё любила одного во всех отношениях невозможного человека, а любила я его так, как любят больные лирические героини современной поэзии, у которых "этот мальчик" непременно "в горле сидит как спица", я начала читать странные книги. От которых меня тогда скручивало-сворачивало-сминало как простыню в стиральной машинке — горяченным утюгом потом не разгладишь. Новое слово в российском фэнтези, ни много ни мало. Да ещё какое слово! Во-первых, очень литературное, отточенное, выверенное и звучащее — как песня. Во-вторых, выражающее те самые запредельные чувства и эмоции, которых иногда до дрожи хочется, но днём с огнём не сыщешь. Когда герои готовы мир перевернуть ради друг друга, когда честь у них — смолоду и на веки вечные, а любовь — один раз и никогда больше.

читать дальше
О "Сложенном веере" на Лайвлиб.

@темы: обо мне, книги, заметки на полях

22:49 

Сентябрь под книжной обложкой.

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
Сентябрь тоже был месяцем одной книги. И не той, что заново, а той, что по второму кругу. Потому что почти весь месяц я перечитывала "Бездну голодных глаз" Олди. Все девять её повестей и романов — залпом.

Подробнее

@темы: книги

21:21 

Август под книжной обложкой.

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
Август! — Месяц ливней звёздных! (с) У кого-то, может быть, не только звёздных, но и книжных, у меня же этот август был месяцем одной книги. Зато какой!

Один + два

@темы: книги

12:48 

Июль под книжной обложкой

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
У меня в июле, оказывается, куча прочитанных книг, о которых я даже на ЛайвЛибе умудрилась ни слова не сказать, а надо, потому что чтение было и увлекательным, и зубодробительным, и разнообразным. Так что буду восполнять пробелы здесь и, может быть, со временем придам таким отчётикам статус постоянных.

Книжечки

@темы: книги

20:00 

Мимоходом

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
Вот здесь очень круто, по полочкам и, главное, абсолютно правильно о Тео Деккере (главном герое "Щегла" Донны Тартт). Под каждым словом бы подписалась. И — вот что интересно — сразу знала, что он — вот это самое и есть. И понимала. А всё потому, что со своим бесконечным нытьём в последнее время я сама — как Тео. "Щегол" и принят-то был с таким упоением потому, что психологическое состояние главного героя, оно такое, своё, родное почти. Это я к тому, что фу такой быть, вообще-то. Радует только, что для Тео всё-таки однажды свершилось Рождество.

Сгущаю красочки, ох, сгущаю. Быть Тео Деккером на самом деле не айс.

@темы: книги, заметки на полях

22:53 

"Страна Рождества". Джо Хилл

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
Dzho_Hill__Strana_Rozhdestva
Третий роман Джо Хилла не настолько крут, как второй, но тоже очень даже ничего. До костей местами ещё как пробирает. Особенно, когда чтение выпадает на моменты после, казалось бы, обычных столкновений с собственным ребёнком. Ну поругала за что-то, расстроила, сама расстроилась... бывает же. И ничего страшного, вроде бы, не произошло, всё можно уладить, да вот только улыбочка Чарли Мэнкса со страниц "Страны Рождества" тут как тут, придурковатая такая улыбочка, от которой мурашки по коже.

Чарли Мэнкс — это Питер Пэн наоборот. У него тоже есть своя Нетландия, куда он с неподдельной ребяческой радостью отвозит обиженных взрослыми мальчишек и девчонок на большой чёрной машине с номером NOS4A2 (читается как "Носферату") и дарит им вечное детство, каждодневное Рождество и подлинную невинность. Вот только, как говорит умница Мэгги Ли, "невинность — это совсем не то, чем ее превозносят. Невинные дети отрывают крылья мухе, потому что ничего не понимают. Вот что такое невинность". И если малыш, садящийся на заднее сиденье старинного роллс-ройса, ещё пахнет мамиными руками, может плакать от своего детского горя и радоваться тёплому солнечному свету, то ребёнок, ступающий на присыпанную снегом землю Страны Рождества, о маме уже не помнит, плакать не умеет по определению, а радоваться солнцу и тем более. Дети в Стране Рождества холодны и жестоки той самой невинной жестокостью, которая позволяет им со смехом отрывать головы случайным прохожим и украшать ими рождественскую ёлку, просто потому что это игра такая, весёлая и без всяких правил.

Где находится Страна Рождества? Там же где и Древесная Хижина Разума Игги Перриша, Цирк клоуна Пеннивайза, врата в Срединный мир и прочие инскейпы — порождения богатого воображения, вымышленные миры, обрётшие плоть и кровь. Без ножей, вскрывающих швы реальности, их не найти. Полиция, идущая по следам маньяка, похищающего детей, не имеет ни малейшего представления о том, что ищет. И только некоторые, наделённые даром и обладающие особыми предметами, могут путешествовать по воображаемым дорогам. Им открыты и трасса 60, и шоссе Святого Ника — они их, в общем-то, и придумали, эти дороги.

Собственно, это и есть мистическая основа, на которой, подобно готическому замку, строится художественное произведение. Некий внутренний стержень, на который Джо Хилл мастерски нанизывает факты и фактики из привычной нам всем реальности с её острыми социальными проблемами и непростыми вопросами. Люди, больные и порочные, несчастные поневоле и поневоле неспособные изменить привычный ход вещей, населяют роман подобно насекомым, посаженным в спичечный коробок рукой любопытного ребёнка. Одни из них, подобно Вик МакКуинн страдают и из последних сил борются с собой; другие, такие как Бинг Партридж, давно съехали с катушек и не ведают, что творят; третьи, как Лу Кармоди, просто делают, что могут, и, сами о том не подозревая, держат на своих крепких плечах весь этот готовый вот-вот развалиться мир. Пёстрое лоскутное покрывало из человеческих ошибок и заблуждений, маленьких побед и повседневных подвигов, провалов и подъёмов — такова реальная ткань "Страны Рождества". И, конечно же, здесь очень много того, что мы называем "слишком человеческим".

Джо Хилл не только пугает. Не просто разворачивает перед глазами одуревшего читателя панораму изломанных судеб, он ещё и показывает нам наши лучшие стороны, напоминает, что мы умеем любить и прощать, жить в мире с собой, своими детьми и родителями, жертвовать собой ради близких и любимых, согревать, кормить, защищать. Он рассказывает нам, какими мы можем быть, и тон, которым он это делает, вызывает трепет и восхищение.

Джо классный рассказчик. Рассказчик на пятёрку. Поэтому, кстати, перевод романа и особенно редактура текста в исполнении "Эксмо" вызывают порой самое настоящее раздражение. У книги приличный дизайн, но внутри невозможное количество ошибок. И просто орфографических, и смысловых. Тут даже имена героев местами забываются и путаются. Впрочем, это не к Джо претензии.

Ну и в завершение несколько слов о самом тексте. Он тоже как лоскутное покрывало, где каждый лоскуток — намёк и аллюзия, прямая отсылка и завуалированное приветствие от героев других историй. И ещё здесь очень много Кинга. Где-то что-то Джо Хилл говорил обо всех этих вкраплениях, я бы процитировала, но не нашла.



@темы: книги

20:34 

"Зов кукушки". Роберт Гэлбрейт.

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
В качестве флэшбэка. Я не увидела в "Случайной вакансии" особой глубины. Не ощутила прорыва, выбрасывающего Роулинг за рамки амплуа детской писательницы. Скорее обнаружила ещё одну вымышленную реальность, описанную качественно, но с окружающей действительностью связанную лишь отдалённо. Несмотря на серьёзность поставленных проблем, не взирая на остроту тематики, ощущение, что "всё это не совсем по-настоящему", не покидало до самого конца. Хотя было интересно, правда. Но осадочек, как говорится, остался, и к "Зову кукушки" я подходила без особых ожиданий. Их отсутствие, наверное, и помогло роман дочитать. Когда от книги не ждёшь ничего особенного, к ней проще и мягче относишься — и даже находишь что-то приятное в процессе.

Немного о сюжете. Детективная интрига закручивается вокруг самоубийства Лулы Лэндри, известной модели, выбросившейся из окна. Версия самоубийства доказана полицией, но не принята братом Лулы, который и обращается к частному детективу в надежде докопаться до истины. Детектив — Корморан Страйк — не в ладах с собой и бывшей девушкой, но работать умеет. Причём намного лучше, чем видится его неожиданному клиенту. Помогает Страйку временная секретарша Робин, умная, серьёзная и во всех отношениях правильная девушка, скрывающая тягу к авантюризму под маской среднестатистического офисного работника. Постепенно дело Лулы Лэндри затягивает Страйка, обрастает деталями и оказывается далеко не таким простым, как казалось вначале. Естественно, у команды Страйка и Робин всё получается, им даже удаётся подружиться в процессе, и у читателя появляется надежда на продолжение.

Теперь о том, как это написано. Есть у Роулинг одна характерная особенность — ей удаётся создавать яркие образы, в основе которых лежат одна-две запоминающихся черты и при ближайшем рассмотрении за ними больше ничего не скрывается. О её героях не скажешь "тут столько всего намешано", наоборот — с ними с самого начала всё понятно, и раскрываются они классически, в заданном направлении, без зигзагов и закидонов за грани. Им явно не хватает объёмности, они такие — почти хрестоматийные. Не плохо прописанные, нет, скорее выдержанные в рамках художественной традиции, присущей как раз жанру детской литературы. Как в "Гарри Поттере". Но если там это было хорошо, то в "Случайной вакансии", например, не очень. С "Зовом кукушки" дело обстоит проще. Это не социальная драма, а лёгкий детектив, поэтому допустить существование в его мире типичных и где-то даже упрощённых персонажей вполне возможно. Они живые и, главное, симпатичные, больше от них ничего не требуется.

Однако неглубокие характеры задают и тон повествования. Может быть, даже язык произведения. С книжками Роулинг как раз так — словно фанфик читаешь. В излюбленных авторами фанфикшен выражениях. Когда эмоции, внутренние движения персонажа пытаются описать одним-двумя словами, с чётким легко прочитываемым значением. Ну например: "в задумчивости наморщил лоб", "вяло протянул", "остолбенел и уставился", "вытаращила серо-голубые глаза" , "туманно ответила" и т.д. Может, это и неплохо, потому что сразу ясно становится, что именно испытывает персонаж и как реагирует, но как-то уж слишком нарочито получается.

Ну и последнее. Художественная реальность. Как и в случае со "Случайной вакансией" — очень художественная. Условная, несмотря на то, что действие происходит в реальном городе, на реальных улицах, в реально существующих декорациях. Придуманный мир. Не маггловский, хотя и заселённый ими. Такой, знаете, киношный. Его очень хорошо по кадрам раскладывать. Экранизация получилась бы неплохая.



@темы: книги

18:25 

"Случайная вакансия". Дж. К. Роулинг

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
От "взрослого" романа Роулинг поневоле ждёшь чего-то особенного, а чего — чёрт знает, чего-то такого... такого... такого. В общем, видимо, ещё одного Гарри Поттера только в других декорациях. Роулинг же, прекрасно понимая, с чем ассоциируется, перевернула историю о Мальчике, Который Выжил с ног на голову и рассказала о девочке, которая выжить не смогла. Потому что Пэгфорд — не Хогвартс, да и Дамблдор, который даже в сказочном мире не протянул до конца, здесь вообще мёртв с самого начала. Так что идти не к кому, спастись негде, мир маглов холоден и равнодушен, а болтающийся без присмотра малыш, ревущий в голос и на всю округу, вызовёт разве что мысленное "безответственная дрянь" в адрес его матери — и только. У людей куча дел — им не до наркоманских отпрысков, забытых на скамейке в парке.

Роулинг слишком долго трудилась над созданием магической вселенной, вложилась в неё по полной, сделала почти осязаемой, живой, реальной настолько — что миллионы людей в неё поверили. И желание расколоть её на мелкие щепки, разобрать на винтики и посмотреть, что останется, в этом плане вполне понятно. Роулинг не просто пытается показать, что умеет писать о другом и по-другому, она размышляет над тем, что будет, если из мира выкачать всё волшебство. Поэтому и замыкает художественную реальность в пространстве одного маленького городка, накидывает на неё прочную смертельную петлю, закольцовывает композицию и тем самым развязывает себе руки. В пространстве замкнутого, чётко прорисованного круга, можно делать всё что угодно — всё внутри, всё в себе и никуда не денется. Пути эксперимента при этом неисповедимы, и куда он выведет — до конца непонятно. Торопиться нет смысла, чтобы увидеть — надо смотреть, смотреть не отрываясь.

Действие в "Случайной вакансии" развивается еле-еле, в час по чайной ложке, персонажи выходят на сцену не спеша и, кажется, без какой-либо заранее заданной последовательности. Все они чем-то связаны друг с другом и кем-то друг другу приходятся, но в той мешанине, что сопровождает их появление, вычленить их родственные, дружественные или наоборот связи оказывается крайне непросто. Их слишком много, они как пуговицы в бабушкиной шкатулке — все разные и не сочетаются ни по цвету, ни по размеру, их бы выбросить давно надо, но жаль — вдруг на что-нибудь да и сгодятся... Только вот на что может сгодиться толстый Говард Моллисон, например, самоуверенный и напыщенный, считающий себя чуть ли не центром мироздания, или жена его Ширли, ненавидящая врагов мужа и превратившая своё презрение к оным в дело своей жизни, или сын их Майлз, мямля и рохля, или жена его Саманта, натягивающая подростковые майки и грезящая об объятиях мальчишки из молодёжной поп-группы?

Роулинг щедро населяет Пэгфорд самыми обычными людьми, встречающимися на каждом шагу в любом магловском городе, — все они по-своему несчастны и ограничены своими же несчастьями, многие, впрочем, о несчастливости своей и не подозревают даже, как не подозревают и о том, что дети их — недолюблены, мужья и жёны — неверны, а друзья — как обычно наполовину. Человеческая слепота, спутанный моток ниток, где потянуть за одну не значит распутать все остальные. Как и прогулка по изнанке жизни не значит мгновенного перерождения, переосмысления личного опыта, прозрения и внутреннего очищения.

"Случайная вакансия" ни к чему не призывает, не несёт никакой воспитательной нагрузки, её задача — не научить жизни, а показать, какой она может быть. И то, что реальность в романе Роулинг оказывается такой, что лучше бы уж сказочная иллюзия, — результат не заранее продуманного повествовательно плана, а всего лишь то, к чему привёл писательский эксперимент. Да, в этом мире за красивым фасадом часто скрывается страшная грязища, но бывает и наоборот, как в случае с несчастной Кристал Уиндон, — чистое, живое и по-настоящему ценное может валяться в таких канавах, на таких зловонных помойках, где его никто и не увидит. Потому что в ту сторону смотреть не принято, да и противно, чего уж. И даже если вытащить его оттуда, отмыть как следует, посадить в лодку, заставить грести к признанию, возвести на пьедестал или, если и после этого ничего, и вовсе убить в надежде, что смерть-то уж точно привлечёт к себе внимание — всё равно большинство пройдёт мимо и по старой памяти отвернётся. Те, кто способен видеть — увидят, конечно, а те, кто слеп — не прозреют, хоть кол на голове теши. И ничегошеньки с этим не поделать. Такова жизнь. И такова "Случайная вакансия".



@темы: книги

00:26 

"Зов кукушки" Роберт Гэлбрейт

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
В качестве флэшбэка. Я не увидела в "Случайной вакансии" особой глубины. Не ощутила прорыва, выбрасывающего Роулинг за рамки амплуа детской писательницы. Скорее обнаружила ещё одну вымышленную реальность, описанную качественно, но с окружающей действительностью связанную лишь отдалённо. Несмотря на серьёзность поставленных проблем, не взирая на остроту тематики, ощущение, что "всё это не совсем по-настоящему", не покидало до самого конца. Хотя было интересно, правда. Но осадочек, как говорится, остался, и к "Зову кукушки" я подходила без особых ожиданий. Их отсутствие, наверное, и помогло роман дочитать. Когда от книги не ждёшь ничего особенного, к ней проще и мягче относишься — и даже находишь что-то приятное в процессе.

Немного о сюжете. Детективная интрига закручивается вокруг самоубийства Лулы Лэндри, известной модели, выбросившейся из окна. Версия самоубийства доказана полицией, но не принята братом Лулы, который и обращается к частному детективу в надежде докопаться до истины. Детектив — Корморан Страйк — не в ладах с собой и бывшей девушкой, но работать умеет. Причём намного лучше, чем видится его неожиданному клиенту. Помогает Страйку временная секретарша Робин, умная, серьёзная и во всех отношениях правильная девушка, скрывающая тягу к авантюризма под маской среднестатистического офисного работника. Постепенно дело Лулы Лэндри затягивает Страйка, обрастает деталями и оказывается далеко не таким простым, как казалось вначале. Естественно, у команды Страйка и Робин всё получается, им даже удаётся подружиться в процессе, и у читателя появляется надежда на продолжение.

Теперь о том, как это написано. Есть у Роулинг одна характерная особенность — ей удаётся создавать яркие образы, в основе которых лежат одна-две запоминающихся черты и при ближайшем рассмотрении за ними больше ничего не скрывается. О её героях не скажешь "тут столько всего намешано", наоборот — с ними с самого начала всё понятно, и раскрываются они классически, в заданном направлении, без зигзагов и закидонов за грани. Им явно не хватает объёмности, они такие — почти хрестоматийные. Не плохо прописанные, нет, скорее выдержанные в рамках художественной традиции, присущей как раз жанру детской литературы. Как в "Гарри Поттере". Но если там это было хорошо, то в "Случайной вакансии", например, не очень. С "Зовом кукушки" дело обстоит проще. Это не социальная драма, а лёгкий детектив, поэтому допустить существование в его мире типичных и где-то даже упрощённых персонажей вполне возможно. Они живые и, главное, симпатичные, больше от них ничего не требуется.

Однако неглубокие характеры задают и тон повествования. Может быть, даже язык произведения. С книжками Роулинг как раз так — словно фанфик читаешь. В излюбленных авторами фанфикшен выражениях. Когда эмоции, внутренние движения персонажа пытаются описать одним-двумя словами, с чётким легко прочитываемым значением. Ну например: "в задумчивости наморщил лоб", "вяло протянул", "остолбенел и уставился", "вытаращила серо-голубые глаза" , "туманно ответила" и т.д. Может, это и неплохо, потому что сразу ясно становится, что именно испытывает персонаж и как реагирует, но как-то уж слишком нарочито получается.

Ну и последнее. Художественная реальность. Как и в случае со "Случайной вакансией" — очень художественная. Условная, несмотря на то, что действие происходит в реальном городе, на реальных улицах, в реально существующих декорациях. Придуманный мир. Не маггловский, хотя и заселённый ими. Такой, знаете, киношный. Его очень хорошо по кадрам раскладывать. Экранизация получилась бы хорошая.

Как резюме. Мне не то что бы не понравилось, просто скучно было. И оказалось, что особо размышлять в итоге не о чём. А я люблю, когда всё наоборот.

@темы: книги, попытка осмысления

10:35 

"Щегол". Донна Тартт

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
"Щегол" прилетел как раз к Рождеству. С него начался новый книжный год, им его можно было бы и закончить. Прямо сейчас, не дожидаясь следующего Рождества. Потому что, во-первых, читать после Тартт невозможно в принципе — за что ни возьмись, всё кажется картонным и пресным, а во-вторых, возможно, и целого года не хватит, чтобы по-настоящему понять и оценить всю горькую прелесть этого плотного тягучего текста, в который проваливаешься с головой и не можешь вынырнуть, даже перевернув последнюю страницу. Донна Тартт, выпускающая по одному роману в десятилетие, — истинный мастер слова, каждая её книга продумана и отточена до совершенства, — штучный товар, ручная работа, тончайшее словесное кружево, к которому страшно прикасаться, а не прикоснуться — ещё страшнее. Потому что разминуться с Тартт — всё равно что разминуться с настоящей литературой: живой, умной, выдержанной в лучших традициях классики и в то же время чертовски современной.

"Щегол", к слову, точь-в-точь такой — в нём есть всё, что мы знаем, помним, любим и считаем лучшим из когда-либо написанного, это — его основа, фундамент, на котором строится новое, монументальное здание, сплав того, что было, есть и будет после, в невозможном мире, где от нас останутся лишь тени, скользящие по опустевшим музейным залам. Бестелесные призраки, замершие перед великими полотнами. Как вон тот мальчишка, пристально всматривающийся в желтогрудую птичку на картине Фабрициуса, — невыносимая печаль в глазах, сухая горечь в уголках губ, скрытая боль в стиснутых ладонях. Тео Декер — мальчик, который выжил и отчаянно жалел об этом; Гарри Поттер, не попавший в Хогвартс; Холден Колфилд, раз за разом возвращающийся в Центральный парк, к одной и той же скамейке, где его должна ждать мама, которой давным-давно нет на свете. Неоперившийся птенчик, навсегда привязанный к взрыву, разрушившему его мир. Не герой, всего лишь человек, проживающий жизнь как катастрофу. Жизнь, возведённую лёгкой рукой Тартт в статус абсолютной ценности.

Поэтому и "Щегла"правильнее всего будет назвать "романом одной души", её долгого хождения по мукам, опиумного сна и пробуждения, когда, казалось бы, проснуться уже невозможно — однажды утром, в Амстердаме, на Рождество. А до этого Тео Декер невзначай пропускает себя через прекрасный и яростный мир, включенный на полную мощность, — успевает побывать в роли домашнего мальчика и съехавшего с катушек подростка, испытать настоящую любовь и попытаться заменить её доморощенной подделкой, найти, потерять и снова обрести истинную дружбу, заварить не одну кашу и вляпаться не в одну неприятную историю. Но при всей внешней событийной насыщенности его внутреннее время течёт обратно — день за днём назад, туда, где нет и не может быть ничего. Неслучайно Тео думает, что лишь гостит в этом мире, и не подозревает о том, как дорог людям, впустившим его в свою жизнь. И лишь картина, украденная из музея, связывает его с ускользающей реальностью, становится тем самым гвоздиком, за который когда-то зацепилась его судьба, зацепилась — и удержалась.

"Щегол" пронизан ощущением хрупкости человеческого бытия, он начинается смертью и между строк дышит ею, но, несмотря на почти осязаемое её присутствие в романе, выводит читателя к свету и торжеству жизни. Через любовь, красоту, дружбу. Последняя, кстати, всегда занимала в художественном пространстве Тартт важное место. И здесь — тоже. Линия Тео и Бориса — одна из самых ярких и эмоциональных линий романа. А сам образ эксцентричного русско-украинского друга главного героя — замечательная и удивительная находка американки Тартт. Наверное, пьяный трёп двух никому, кроме них самих, не нужных подростков под палящим солнцем Вегаса я люблю больше всего. Наверное, сцена финального выхода просветлённого Бориса, рассуждающего о князе Мышкине, — моя любимая сцена в романе. Наверное, и Борис как таковой теперь один из моих любимых литературных персонажей. Есть в нём нечто такое, что понимаешь скорее не умом, а сердцем, и вот как это удалось Тартт — загадка. Как, впрочем, и весь "Щегол" для меня — загадка, так что это и не отзыв даже, а — надеюсь — всего лишь его предварительный набросок.

P.S. "Маленького друга" срочно перечитать. Кажется, в прошлый раз я просто ни черта не поняла.

@темы: книги, попытка осмысления

12:47 

"Случайная вакансия". Дж. К. Роулинг

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
От "взрослого" романа Роулинг я ждала чего-то особенного, а чего — чёрт знает, чего-то такого... такого... такого. В общем, видимо, ещё одного Гарри Поттера только в других декорациях. Роулинг же, прекрасно понимая, с чем ассоциируется, перевернула историю о Мальчике, Который Выжил с ног на голову и рассказала о девочке, которая выжить не смогла. Потому что Пэгфорд — не Хогвартс, да и Дамблдор, который даже в сказочном мире не протянул до конца, здесь вообще мёртв с самого начала. Так что идти не к кому, спастись негде, мир маглов холоден и равнодушен, а болтающийся без присмотра малыш, ревущий в голос и на всю округу, вызовёт разве что мысленное "безответственная дрянь" в адрес его матери — и только. У людей куча дел — им не до наркоманских отпрысков, забытых на скамейке в парке.

Роулинг слишком долго трудилась над созданием магической вселенной, вложилась в неё по полной, сделала почти осязаемой, живой, реальной настолько — что миллионы людей в неё поверили. И желание расколоть её на мелкие щепки, разобрать на винтики и посмотреть, что останется, в этом плане вполне понятно. Роулинг не просто пытается показать, что умеет писать о другом и по-другому, она размышляет над тем, что будет, если из мира выкачать всё волшебство. Поэтому и замыкает художественную реальность в пространстве одного маленького городка, накидывает на неё прочную смертельную петлю, закольцовывает композицию и тем самым развязывает себе руки. В пространстве замкнутого, чётко прорисованного круга, можно делать всё что угодно — всё внутри, всё в себе и никуда не денется. Пути эксперимента при этом неисповедимы, и куда он выведет — до конца непонятно. Торопиться нет смысла, чтобы увидеть — надо смотреть, смотреть не отрываясь.

Действие в "Случайной вакансии" развивается еле-еле, в час по чайной ложке, персонажи выходят на сцену не спеша и, кажется, без какой-либо заранее заданной последовательности. Все они чем-то связаны друг с другом и кем-то друг другу приходятся, но в той мешанине, что сопровождает их появление, вычленить их родственные, дружественные или наоборот связи оказывается крайне непросто. Их слишком много, они как пуговицы в бабушкиной шкатулке — все разные и не сочетаются ни по цвету, ни по размеру, их бы выбросить давно надо, но жаль — вдруг на что-нибудь да и сгодятся... Только вот на что может сгодиться толстый Говард Моллисон, например, самоуверенный и напыщенный, считающий себя чуть ли не центром мироздания, или жена его Ширли, ненавидящая врагов мужа и превратившая своё презрение к оным в дело своей жизни, или сын их Майлз, мямля и рохля, или жена его Саманта, натягивающая подростковые майки и грезящая об объятиях мальчишки из молодёжной поп-группы?

Роулинг щедро населяет Пэгфорд самыми обычными людьми, встречающимися на каждом шагу в любом магловском городе, — все они по-своему несчастны и ограничены своими же несчастьями, многие, впрочем, о несчастливости своей и не подозревают даже, как не подозревают и о том, что дети их — недолюблены, мужья и жёны — неверны, а друзья — как обычно наполовину. Человеческая слепота, спутанный моток ниток, где потянуть за одну не значит распутать все остальные. Как и прогулка по изнанке жизни не значит мгновенного перерождения, переосмысления личного опыта, прозрения и внутреннего очищения.

"Случайная вакансия" ни к чему не призывает, не несёт никакой воспитательной нагрузки, её задача — не научить жизни, а показать, какой она может быть. И то, что реальность в романе Роулинг оказывается такой, что лучше бы уж сказочная иллюзия, —результат не заранее продуманного повествовательно плана, а всего лишь то, к чему привёл писательский эксперимент. Да, в этом мире за красивым фасадом часто скрывается страшная грязища, но бывает и наоборот, как в случае с несчастной Кристал Уиндон, — чистое, живое и по-настоящему ценное может валяться в таких канавах, на таких зловонных помойках, где его никто и не увидит. Потому что в ту сторону смотреть не принято, да и противно, чего уж. И даже если вытащить его оттуда, отмыть как следует, посадить в лодку, заставить грести к признанию, возвести на пьедестал или, если и после этого ничего, и вовсе убить в надежде, что смерть-то уж точно привлечёт к себе внимание — всё равно большинство пройдёт мимо и по старой памяти отвернётся. Те, кто способен видеть — увидят, конечно, а те, кто слеп — не прозреют, хоть кол на голове теши. И ничего, ничегошеньки с этим не поделать. Такова жизнь, ребята. И такова "Случайная вакансия".

@темы: попытка осмысления, книги

13:37 

"Эндимион". "Восход Эндимиона" Дэн Симмонс

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
Мне не хотелось ставить дилогии об Эндимионе две звезды. Правда. Однако поставить больше рука так и не поднялась. Ползвезды — за последние главы, за то, что Симмонс всё-таки завершил эту невыносимую, утомительную — миллион раз скучную — эпопею. За избавление от Рауля и Энеи, за прекращение бессмысленной скачки по мирам бывшей Сети, за точку — в общем, за точку. Потому что в этой истории она как ни крути — лучшее.

Итак, что у нас есть? Вселенная "Гипериона" через 300 лет после Падения Гегемонии Человека. Нуль-порталы разрушены: некогда тесно связанными, а теперь разбросанными по бескрайним просторам Вселенной мирами правит Церковь во главе с бессменным Папой. Люди больше "не умирают навсегда", точнее не умирают те люди, что добровольно принимают крестоформ, способный раз за разом возвращать своего носителя к жизни. Правда, если раньше крестоформ лишал человека разума, то теперь с этой проблемой покончено. Как? Неизвестно. Разгадка будет, но чтобы до неё добраться, читателю придётся окунуться в такую тягомотину, что, честно, ну их к чёрту, и крестоформы, и Церковь, и Папу, и их главную угрозу —новую Мессию с её возлюбленным.

Новая Мессия, кстати, — дочь Ламии Борн и кибрида Джона Китса Энея, рождённая на Гиперионе и шагнувшая в Гробницы Времени, чтобы появиться в "прекрасном новом мире" и завершить начатую паломниками к Шрайку борьбу против вездесущего искусственного интеллекта в лице ИскИнов Техноцентра, не уничтоженных, а по-прежнему плетущих свои хитрые сети и продолжающих паразитировать на человечестве, только уже по-другому. Ей помогают некто Рауль Эндимион, уроженец Гипериона, молодой, не отличающийся особым умом и сообразительностью парень, воспитанный на Песнях Мартина Силена и отказавшийся от святого крещения, а также уже знакомый нам по "Гипериону" синекожий андроид А.Беттик. Отчаянная троица отправляется в странствия по мирам бывшей Сети, прыгая с планеты на планету, скрываясь от посланной Церковью погони и явно преследуя какую-то великую цель, вот только какую — не ясно до самого конца первой книги. В результате вся первая часть дилогии воспринимается как бессмысленный и беспощадный по отношению к читателю квест — и даже описания дивных новых миров, восполняющие пробелы в визуальной картине Вселенной "Гипериона", не спасают ситуацию. Герои бегут, бегут и ещё раз бегут: Рауль ни черта не понимает, Энея вроде бы знает что к чему, но объяснениями себя не утруждает, А.Беттик по большому счёту молчит, наблюдает и помогает друзьям чем может. Ску-ко-ти-ща, в общем. И даже появление персонажа, явно позаимствованного из мира второго "Терминатора", как, впрочем, и общая концепция противостояния двух мыслящих машин, не вдохновляет и не притягивает — слишком узнаваемо, слишком просто, слишком пафосно. Так что по окончании первой книги радует только то, что персонажи наконец-то добрались из точки А в точку Б, а значит, можно надеяться, что в будущем история наберёт обороты и реабилитирует себя.

Однако не тут то было. "Восход Эндимиона" оказывается ещё скучнее, продираться через него ещё тяжелее, желание захлопнуть книгу и никогда больше не открывать — ещё острее. Всё те же путешествия по мирам бывшей Сети, всё тот же бесконечно ноющий, несчастный Рауль Эндимион, страдающий то из-за камней в почках, то из-за приступов ревности. Всё та же Энея, выросшая и ставшая вдвойне загадочной, потому что теперь на все вопросы своего недалёкого возлюбленного научилась отвечать "я объясню позже" и "сейчас не время". Плюс отвратительная до тошноты любовная линия — секс, неприятный и липкий, постоянные недомолвки и подозрения, розовые сопли, размазанные по щекам слёзы... любовь, в общем, о которой будут слагать легенды. Фу.

Философия? Есть, конечно. Энея ведь Мессия, ей открыто тайное знание, о нём она и говорит ближе к концу истории. Когда сама история надоедает до зубовного скрежета. А потому и концепция выбора, сдобренная отсылками к классическому дзен-буддизму, и откровения о сущности Техноцентра, об истиной природе ИскИнов и тайне крестоформа проходят как бы фоном и — увы — не цепляют и в сознании не откладываются.

"Гиперион" (я имею в виду оба романа) прекрасен, совершенен как в плане формы, так и в своей сюжетной составляющей. По сравнению с ним "Эндимион" и "Восход Эндимиона" кажется сплошным недоразумением. Право слово, зря я это читала.

@темы: книги, попытка осмысления

23:10 

О книжках между делом

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
Народ на ЛайвЛибе вовсю читает новую книгу Донны Тартт. У меня тоже руки чешутся и глаз дёргается от нетерпения, однако крутость "Щегла" не в том, что он, как говорят уже ознакомившиеся, крут (что вполне вероятно), а в том, что благодаря ему — та-да-да! — Corpus переиздал "Тайную историю". Я за ней уже несколько лет охочусь, хочу поставить на свою книжную полку и всё тут! Поэтому сегодня чуть не задохнулась от радости (и жадности). В общем, заказала, жду в компании вышеупомянутого "Щегла", надеюсь последний будет не таким скучным, как "Маленький друг", а под стать "Тайной истории" — большим, серьёзным, глубоким романом.

@темы: книги, заметки на полях

22:58 

"Падение Гипериона". Дэн Симмонс

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©

После великолепного, виртуозно написанного "Гипериона" я немного опасалась браться за продолжение. Обернувшийся началом финал первой книги лишь приоткрыл Гробницы Времени, при этом оставил открытыми уйму вопросов и не на шутку раззадорил читательское любопытство. Хотелось экшена, лирики, философии — всего и сразу, в одном котле, под одной обложкой и с тем же градусом. Поэтому и было страшно. Впрочем, Симмонс не подвёл, и ожидания оправдались в полной мере. Более того, "Падение Гипериона", на мой взгляд, ни чем не уступает первой книге. Да, выдержано оно в другом стиле, но и здесь форма подачи сюжетного материала — выверена и по-своему совершенна.

Мы больше не слышим отдельных голосов паломников, рассказывающих свои истории, зато видим их всех глазами стороннего наблюдателя — второго кибрида поэта Джона Китса, чьё появление на страницах романа хоть и кажется поначалу не совсем понятным, однако в итоге расставляет все точки над "i" и полностью себя оправдывает. Потому что, помимо наблюдения за паломничеством к Шрайку, Джон Китс выполняет ещё одну очень важную функцию — соединяет две параллельно развивающиеся сюжетные линии, вовлекая читателя в большую политическую игру, последствия которой страшны и неотвратимы.

В мирную жизнь Человеческой Гегемонии врывается тотальная галактическая война, естественно, спланированная заранее, но, как и любая война, непредсказуемая в своём развитии. Акценты смещаются, на арену выходят другие персонажи, среди которых резко выделяется фигура секретаря сената Мейны Гладстон. Она — самое сильное звено в истории, от выбора, который ей предстоит сделать, зависит судьба человечества, а застрявшие в песках Гипериона паломники — главные фигуры в её последней игре, её козыри, её "тёмные лошадки", её личные "боги из машины". Им тоже придётся выбирать и рисковать всем, и они тоже не знают, справятся ли...

В общем, в приключенческом плане, в насыщенности действия как такового "Падение Гипериона" остаётся на высоте, но, что радует особенно, философская составляющая при этом не уходит на второй план. И даже больше — моральные, этические, религиозные вопросы выводят второй роман о Гиперионе на ещё более высокий уровень: кажется, что Симмонсу удаётся затронуть в нём всё, при том что и сам "Гиперион" касался множества интересных и неоднозначных тем. В продолжении, кстати, все они находят развитие. Здесь есть над чем подумать, чему удивиться и о чём пожалеть. Симмонс не просто развлекает читателя, он ещё и вовлекает его в процесс решения сложных нравственно-гуманистических задач, показывая насколько тяжёлыми и непоправимыми могут быть последствия, казалось бы, правильно принятого решения.

И, конечно же, несмотря на в целом оптимистичный финал, "Падение Гипериона" — очень грустная книга. Она исполнена тревоги за будущее человечества и звучит как молитва о его судьбе, в ней есть место великой любви и печали, невосполнимым утратам и обретению надежды, беспросветному мраку и тихому свету первых вечерних звёзд. Она зовёт на просторы необъятной вселенной и напоминает о том, что нет ценности выше родного дома и своей планеты, без которой люди — всего лишь бродяги, затерявшиеся среди множества ярких, но холодных миров.

P.S. "Гиперион" и "Падение Гипериона" представляют собой целостное, но всё же не законченное произведение. И финал у него — финал с лазейками, через которые при желании можно попасть туда, где водятся львы, и тигры, и медведи, где по-прежнему живёт и здравствует необъяснённый до конца Шрайк и куда я, наверное, всё-таки загляну хотя бы по одной простой причине: эта история на самом деле настоящий праздник чтения и я не хочу лишать себя возможности его продлить.

@темы: книги, попытка осмысления

19:08 

Книжное

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
"Ложная слепота". Питер Уоттс.

Так уж сложилось, что отзывы на книги в последнее время никак не писались, однако "Ложная слепота" требует, чтобы о ней было рассказано, и противостоять этому невозможно.

Я бы сделала ей другую обложку. Такую, чтобы — в дрожь сразу, от неё должно нести холодом, запредельным нечеловеческим мраком, иссиня-чёрным, глубоким, равнодушным. Она должна отпугивать. И завораживать. Притягивать тех, кто готов заглянуть за грань, перешагнуть порог и ослепнуть, ослепнуть и прозреть. Потому что в дивном новом мире, нарисованном Уоттсом, счастья не будет. Счастья — в нашем понимании. В нашем понимании будущее Уоттса — адова бездна. Мир, где люди превзошли себя, научились сдерживать животные инстинкты, стимулировать материнскую любовь, перестали заниматься сексом вживую, но при этом по-прежнему остались мясом, кровью и плотью, выдумавшей себе бессмертие и прочие примочки. Неслучайно рядом с ними (с нами?) сосуществует и развивается другой вид, в качестве эксперимента вызванный из небытия, — существа более сильные физически, обладающие более развитым интеллектом, мыслящие и реагирующие иначе — вампиры. Не те, что до оскомины приелись за последние годы, другие — прекрасные той самой красотой, в которой изначально заключён ужас. Львы в мире мышей. Возможно, та самая ветвь, что способна выйти из эволюционного тупика, преодолев "слишком человеческое".

Однако "Ложная слепота" тем и хороша, что не замыкает человечество на самом себе, не сводится к стандартной антиутопии, а разбивает барьеры и вырывается в открытый космос. Где мы не одиноки. Та ещё утопия, между прочим, эта ваша разумная жизнь во Вселенной. И Уоттс мастерски её развенчивает, сталкивая интеллект и сознание. Представьте, просто представьте себе форму жизни, настолько чуждую нашей, что одно наше существование для неё болезненно невыносимо. Мы, с нашей способностью к рефлексии, обдумыванию и осознанию того, что делаем, с необходимостью делиться информацией посредством живой речи для неё всё равно что вирус. Вирус, против которого необходима вакцина. И саморазвивающийся космический объект (организм?) "Роршах" тем и занимается, что работает над созданием этой самой вакцины. А люди жаждут контакта и отправляют навстречу "Роршаху" свою экспедицию — живой корабль "Тезей", обладающий интеллектом и особыми способностями, и при этом оснащённый весьма странной командой.

Помимо вампира Юкки Сарасти, функционирующего на борту "Тезея" в качестве командира экипажа, в команду входят личности, буквально сошедшие со страниц справочника по психиатрическим заболеваниям — патология на патологии, люди будущего, в общем. Каждый — интересен в той же мере, в какой и непонятен, невозможен и одновременно практически осязаем. Уоттс описывает их всех максимально отстранённо, показывая глазами синтета Сири Китона, главного протагониста романа. Сири Китон, между прочим, тот ещё тип — получеловек-полукиборг, наблюдатель, лишённый способности к эмпатии, беспристрастный и равнодушный, читающий людей и рассказывающий о них сухим языком фактов. Неоднозначная фигура, сломанная, но, как ни странно, подлежащая восстановлению (не могу удержаться от отдельных аплодисментов сцене, где Сарасти возвращает Китону способность чувствовать, ломая его заново, — любящая девушка не смогла, блин, а вампир несколькими ударами превратил в человека). В данном случае — идеальный рассказчик. Надёжный. И, само собой, говорящий на "чужом языке". На том, до которого мы ещё не доросли. Не зря при чтении "Ложной слепоты" возникает ощущение, что написана она в том самом 2082 году, а к нам попала случайно, через какую-то кроличью нору или как их там ещё называют. У меня не раз возникало ощущение, что я читаю что-то вроде "Илиады" Гомера, только наоборот — источник знаний не о глубоком прошлом, а о глубоком будущем.

Сложно, да. Местами — невыносимо. И достаётся по полной, потому что — ну что же я такая тупая-то, ничегошеньки же не знаю, блин?! А на выходе... на выходе что-то сродни гордости. Потому что вторая половина текста — уже запоем, без беготни к компьютеру за каждым третьим словом, как поэма, правда. И... тут бы ещё эмоций добавить, но я, кажется, и так превзошла свой обычный словесный лимит.


"Гиперион". Дэн Симмонс.

Я писал о гибели человечества...

Это Симмонс, о котором я только подозревала. Потому что годами откладывала чтение "Гипериона". Говорила, что мне чертовски стыдно, но добраться до романа никак не могла. И здорово, что не могла — нужные книги приходят сами и вовремя. От них не спастись и не спрятаться — и в этом их прелесть. Хорошая фантастика встряхивает, распрямляет, ставит на рельсы. Напоминает о том, что, кроме того, что здесь и сейчас, есть ещё и то, что выше. Заставляет смотреть на звёзды. Возвращает их. Возвращает к ним. Что может быть круче? А если это ещё и талантливо рассказанная история, от которой дух захватывает и мурашки бегут по коже, то, сами понимаете, с такой книгой связываешься надолго — возможно даже и навсегда.

"Гиперион" Дэна Симмонса как раз из таких книг. Здесь есть и космические путешествия, и интересная, вполне допустимая картина человеческого будущего со своей вселенной, мифологией и философией, и яркие, неординарные персонажи. Непохожие друг на друга — у каждого своя судьба, мировоззрение, мотивы и цели, но у всех — один путь. На Гиперион — небольшую планету, не входящую в освоенную человечеством планетарную сеть, затерянную на задворках вселенной, загадочную и непостижимую. Потому что только на Гиперионе существуют и действуют магические Гробницы Времени, только здесь вершит своё кровавое правосудие мифический монстр Шрайк, и именно сюда ведут все дороги. Почему Гиперион так важен? В чём его тайна и какую роль предстоит сыграть ему в надвигающейся войне? Ответы на эти вопросы и должны получить главные герои романа в конце своего путешествия. А пока они, чтобы скоротать время в пути, рассказывают друг другу истории.

Дэн Симмонс — мастер литературной и исторической мистификации, его текст многослоен и многогранен, он то и дело отсылает читателя к известным и не очень литературным сюжетам, играет жанрами, вписывает в свою историю реальные исторические имена, оживляет на своих страницах героев иных эпох — и всё это тонко, органично, ненавязчиво. В итоге чтение превращается в сплошное удовольствие. А каждая из шести рассказанных историй добавляет свой элемент в общую картину мира, делая её объёмнее, чётче, яснее. Так мы постепенно узнаём о Большой Ошибке и печальной судьбе Старой Земли, проникаем в Великую Сеть и заглядываем в глубины Техно-Центра, знакомимся с Искусственным Интеллектом и учимся пользоваться порталами Нуль-Т, осваиваем управление спин-звездолётами и боремся с последствиями криогенного сна...

Помимо этого "Гиперион" умудряется затронуть социальные, политические, религиозные и даже экологические аспекты, причём не походя, а всерьёз. Но в первую очередь всё же остаётся гуманистической фантастикой с сильной психологической составляющей. И рассказывает прежде всего о людях. О том, что произошло и происходит с ними в далёком будущем, о том, какими они стали и почему. И хотя будущее человечества, нарисованное Симмонсом, не внушает оптимизма, до отчаяния оно не доводит тоже. Потому что оставляет надежду. А пока есть надежда, не всё потеряно.

Так что открытый финал нам в помощь, и дорога из жёлтого кирпича — в награду.

@темы: книги, попытка осмысления

01:43 

О небольшом расширении личного кругозора:)

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
Мне и самой неожиданно, что я вдруг начала всматриваться в современную русскую литературу. Что мне она как явление стала вдруг интересна. Что я признала её существование в конце концов. А то ведь думала, что есть Дина Рубина, которая уже и не совсем российский писатель, Людмила Улицкая, несколько талантливых литературных одиночек, ну и какие-то чернушные авторы, которых я не читала, но была уверена, что чернушные и всё тут. Это Быков на меня так повлиял благотворно. Мне его теперь всем навязывать хочется. Он удивительный человек, масштаб личности — невероятный. И многое из того, что он говорит и пишет я принимаю безоговорочно. Настолько близкая точка зрения, что весело становится и легко — и всем хочется рассказать. Конечно, есть вещи, с которыми я согласиться не могу — тот же Достоевский у меня совсем другой, — но даже о них он так говорит, что только за слова уважаешь. Потому что — и не любя — всегда признаёт гений того или иного писателя и его ценность. К тому же постоянно повторяющееся: "Но я могу ошибаться" — очень подкупает. В общем, Дмитрий Львович — это что-то несомненно великое. Кроме того, благодаря ему я открыла Прилепина. Тот самый случай, когда до этого "не читала, но осуждала" заранее. А ведь, если присмотреться, они совсем не похожи, разнополюсные персонажи. Даже во взглядах на литературный процесс, на значимость тех или иных персоналий — разные. Понятно, что Захар Быкову во многом уступает, масштабы не те, эрудированность опять же, да и терпимости куда меньше будет. Но вот что интересно — я его читаю и вижу ну совсем своего парня, образ такой складывается, понятный, сто лет как себе придуманный, хороший образ, настоящий, мечтаемый даже. Это как если бы вдруг зашли они оба в гости: Быкова бы я слушала и рта не раскрыла, потому что куда там рот раскрывать, а Захару бы всё-всё рассказала и, если надо, за водкой бы сбегала даже, легко. Потому что если хочется много-много думать, открывать что-то новое и удивляться каждую минуту — это к Быкову, а если что-то для сердца необходимо, если надо, чтобы тебя утешили, напомнили о том, что мир не так уж и плох, как иногда кажется, и ты — молодец, и земля, по которой ходишь, — тёплая земля, и надежда — вот она, и вера... это к Захару, это он как никто другой умеет.

При этом я ещё ни одного романа у обоих не прочитала, только публицистику, стихи и рассказы. Но стихи у Быкова — лучшие из тех, что мне встречались в последнее время, а "Грех" (который не роман вовсе, а сборник рассказов) Прилепина можно открывать и читать с любого места, особенно когда совсем плохо и на мир смотреть не хочется. Что я, кстати, и делаю время от времени.

@темы: книги, персоносфера

20:25 

"Обещание на рассвете". Ромен Гари.

Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
Красивая история о большой любви. Местами нежная и трогательная, местами страшная и трагичная. Неоднозначная и не требующая однозначности. Неторопливая, размеренная, продуманная и выстроенная с ни на минуту не ослабевающим вниманием к мельчайшим деталям, тончайшим оттенкам чувств и эмоций, проникнутая ненавязчивым юмором и лёгкой авторской самоиронией. История об отношениях матери и сына, автобиографичная и потому интересная вдвойне.

В центре повествования осмысление уже сложившимся взрослым человеком своего детского и юношеского опыта, взросления и становления характера. Грусть и скорбь, одиночество и горечь утраты, попытка вырваться из-под гнетущего материнского надзора и при этом остаться рядом, жалость и нежность, стремление достичь заданной матерью планки и душевное самоистязание — россыпь самых противоречивых чувств и взаимоисключающих понятий, разноцветная мозаика, складывающаяся в цельную картину — всё это "Обещание на рассвете".

Главная героиня романа — Нина — натура неординарная и противоречивая. При первом знакомстве она кажется безгранично одинокой и глубоко несчастной женщиной, потерявшей смысл жизни и подменившей его всепоглощающей любовью к сыну, безумной, удушающей, доведённой до абсурда любовью, не любовью даже — жаждой постоянного, ежеминутного обладания, присутствия в жизни ребёнка, в его душе, в его сознании. И мальчика, оказавшегося под её тяжёлым крылом, по-настоящему жаль, но это — только вначале. Чем больше рассказывает Ромен Гари о своей матери, чем глубже заглядывает в свою и её душу, тем сложнее становится образ, тем больше различных эмоций он вызывает. И вот уже раздражение сменяется восхищением, а непонимание уступает место самому что ни на есть искреннему принятию и осознанию, что во многом Нина была права и многое делала правильно. Несгибаемая сила духа и воля к жизни, способность разглядеть в своём маленьком сыне будущего героя и великого человека, неистребимая вера в его способности и неоткрытые пока таланты, убеждённость в том, что все её поступки служат приближению к главной цели и уже потому не напрасны, — вот то, что вызывает глубокое уважение и в какой-то степени даже преклонение перед этой странной женщиной.

Поэтому и не удивительно, что весь роман по большому счёту дань памяти матери, желание запомнить и увековечить её на книжных страницах живой, наивной, взбалмошной, эгоистичной, самоотверженной, любящей — разной. И, по моему скромному мнению, у Гари это отлично получилось.

@темы: попытка осмысления, книги

Шкатулка впечатлений

главная