Ар-Нель
Ночью на западном берегу пролива мы ловили креветок и черепах, забыв о кораблях неприятеля.©
О чём он пишет, этот шотландец? Что за народ живёт в его старинных замках, где на чердаках — обсерватории, а над супружеским ложем — люк в потолке, который легко можно приподнять при желании? С чего он взял, что дети выплёвывают грязные слова и внутри — сжимаются от этого? Откуда он знает, что подростки, глядя в звёздное небо и забивая косяки, думают друг о друге как о богах и героях? Почему он решил, что Снусмумрик — лучший из всех когда-либо выдуманных персонажей и достоин стать главным героем семейной саги, незримым — но присутствующим? И с какой радости он уверовал, что семья — это вот то самое, что он тут нарисовал — небрежно и абы как?

Почему, почему он так чертовски прав, и как же жаль, что ему нельзя позвонить и сказать, что мы все идём по вороньей дороге. День за днём, до того как...

"Воронья дорога" не зря кажется книгой, написанной ни о чём и непонятно как. И не зря от неё хочется отмахнуться, не прочитав и ста страниц. Слишком много простого, знакомого в её сложной форме. Кувшин лепил великий мастер, а молоко кухарка наливала, да так наливала, что за край: и на тонких линиях изящного узора — блеклые молочные узоры. Испорченный шедевр, в общем. Как и вся наша жизнь. Кто-то в здравом уме согласится в подобном признаться? Вряд ли. Это только когда настроение хреновое и проблемы, тогда — может быть, да и то с натяжкой. Вот и герои Бэнкса ни за что не признаются. И будут правы. Потому что воронья дорога — путь к смерти. Но пока мы идём по ней, мы живы — и счастливы. А счастье — оно во всём. В неподходящей к похоронам обуви, в любимой девушке, прыгнувшей с крыши авто не в твои объятия, в старых дядиных дневниках, где сам чёрт ногу сломит, в требовательном шёпоте младшего брата, который совсем недавно понял, чем отличается от всего женского населения планеты, во всех твоих шиках и всех твоих шпиках, в конце концов, в суразицах твоих и несуразицах. В жизни твоей, удавшейся и не очень — счастье.

Сама эта мысль — уже симпатична. И не потому, что оправдывает провалы и разочарования, ошибки и творимые на каждом шагу глупости, а потому что определяет наше присутствие в этом времени, на этой планете, в окружении именно этих людей.

Бэнкс пишет великий примирительный роман. С миром, с собой, с близкими людьми — родителями, родственниками, друзьями. Его главный герой Прентис (номинально главный, потому что по-настоящему главный — всё-таки пропавший много лет назад дядя Рори) начинает свой путь примирения с самых первых строк романа — с того момента, когда его очаровательная бабушка, не пожелавшая смириться с идеей смерти, взорвалась в крематории. Не смеха ради взорвалась, уж поверьте. И сам Прентис движется от взрыва к взрыву. Они, конечно, происходят у него внутри — внешне он вообще совершенно обычный парень, ничего выдающегося. Но каждый его внутренний взлёт-провал, каждый его реально совершённый поступок, вплоть до самого нелогичного и нелепого — шаг на пути примирения. И то, что иногда он кажется мямлей и рохлей, и то, что поражает своей недальновидностью и беспечностью, упрямством своим и твердолобостью — всё это правильно, всё это — так и есть, так бывает и так будет.

Прентис — средоточие мира. Каждый из нас — центральный персонаж в своей истории. Солнце, вокруг которого движутся планеты. Только влияние тут обоюдное. Те, кто рядом, постоянно вклиниваются в наш мир, а порой и меняют его. Поэтому и рассказ Прентиса то и дело перебивают чужие голоса — то напоминая о чём-то, то уточняя детали, а то и объясняя самое главное. Прокладывая воронью дорогу — не только в будущее, но и в прошлое. Выстраивая мосты и мостики — от жизни к смерти и наоборот.

И получается на выходе книга, лёгкость которой равна её же тяжести. Взвешенная и выверенная до последней мелочи. Ироничная, грустная, жестокая и трогательная одновременно. Подкупающе искренняя. Чертовски напоминающая саму жизнь.